Джонатан Литтелл — полная биография

Джонатан Литтелл — полная биография

Литтелл Джонатан

книги: Литтелл Джонатан

Джонатан Литтелл - полная биографияДжонатан Литтелл (англ. Jonathan Littell, р. 10 октября 1967, Нью-Йорк) — американо-французский писатель, лауреат Гонкуровской премии (2006).

Еврейские предки писателя по фамилии Лидские эмигрировали из России в США в конце XIX века. Отец — американский журналист «Ньюсуика» и прозаик, автор популярных шпионских романов Роберт Литтелл.

В 3 года Джонатана привезли во Францию, учился во Франции и США, в 1989 году закончил Йельский университет. Тогда же Литтелл опубликовал научно-фантастический роман Bad Voltage, о котором он впоследствии отзывался как о своей неудаче. Позже он познакомился с Уильямом Берроузом, который оказал на него глубокое влияние. Литтелл переводил на английский язык де Сада, Бланшо, Жене и Киньяра.

С 1994 по 2001 год Литтелл работал в международной гуманитарной организации Action Against Hunger в Боснии и Герцеговине, Чечне, ДР Конго, Сьерра-Леоне и Афганистане. В Чечне Литтелл был легко ранен.

В 2001 году Литтелл уволился из Action Against Hunger, чтобы работать над романом о Второй мировой войне и Холокосте. Восемнадцать месяцев он изучал литературу и путешествовал по Германии и России. Роман «Благоволительницы», написанный на французском языке от лица офицера СС, был издан в 2006 году и стал бестселлером. За роман автор получил Гонкуровскую премию и Большую премию Французской Академии (обе — 2006). Популярный французский журнал Lire («Чтение») назвал роман лучшей книгой 2006 года.

В 2009 году писатель совершил поездку в Чечню, по результатам которой была написана книга «Чечня. Год третий». В ней автор исследовал режим, созданный в республике Рамзаном Кадыровым. В январе 2012 года Литтелл нелегально посетил сирийский город Хомс, в котором шли бои между армейскими силами и повстанцами. Во время поездки Литтелл вёл дневник, в том же году изданный под названием «Хомские тетради».

В 2007 году Литтелл получил гражданство Франции. Он живёт в Барселоне с женой-бельгийкой и двумя детьми.

Благоволительницы Текст

Джонатан Литтелл - полная биография

Джонатан Литтелл - полная биография

Исторический роман французского писателя американского происхождения написан от лица протагониста – офицера СС Максимилиана Ауэ, одного из рядовых исполнителей нацистской программы «окончательного решения еврейского вопроса». Действие книги разворачивается на Восточном фронте (Украина, Северный Кавказ, Сталинград), в Польше, Германии, Венгрии и Франции. В 2006 году «Благоволительницы» получили Гонкуровскую премию и Гран-при Французской академии, книга стала европейским бестселлером, переведенным на сегодняшний момент на 20 языков. Критики отмечали «абсолютную историческую точность» романа, назвав его «выдающимся литературным и историческим явлением» (Пьер Нора). Английская The Times написала о «Благоволительницах» как о «великом литературном событии, обращаться к которому читатели и исследователи будут в течение многих десятилетий», и поместила роман в число пяти самых значимых художественных произведений о Второй мировой войне.

  • Возрастное ограничение: 18+
  • Дата выхода на ЛитРес: 19 октября 2012
  • Дата перевода: 2012
  • Дата написания: 2006
  • Объем: 1330 стр.
  • ISBN: 978-5-91103-095-7
  • Переводчик:
  • Правообладатель: Ад Маргинем Пресс
  • Оглавление

И убийцы, и убитые — люди, вот в чём страшная правда.

Проблема не в народе, а в ваших руководителях. Коммунизм — маска, натянутая на прежнее лицо России. Ваш Сталин — царь, Политбюро — бояре и аристократы, алчные и эгоистичные, ваши партийные кадры — чиновники, те же, что при Петре и Николае. Та же пресловутая российская автократия, вечная нестабильность, ксенофобия, абсолютная неспособность разумно управлять государством, террор вместо консенсуса и настоящей власти, наглая коррупция, только принявшая другие формы, некомпетентность и пьянство. Прочтите переписку Курбского с Иваном Грозным, прочтите Карамзина, Кюстина. Основной признак вашей истории никогда не изменить: унижение, из поколения в поколение, от отца к сыну. Испокон века, и особенно с эпохи монгольского ига, все вас унижают, и политика вашего правительства состоит не в том, чтобы бороться с униженностью и ее причинами, а в том, чтобы спрятать ее от остального мира. Петербург Петра не что иное, как потемкинская деревня, не окно, прорубленное в Европу, а театральная декорация, установленная, чтобы спрятать от Запада нищету и грязь. Но унижать можно лишь тех, кто терпит унижение; и лишь униженные способны унижать других. Униженные тысяча девятьсот семнадцатого, от Сталина до мужика, навязывают свой страх и унижение другим. Потому что в этой стране униженных царь, какой бы властью он ни обладал, беспомощен, его воля тонет в болотах и топях его администрации. Перед царем все кланяются, а за его спиной воруют и плетут заговоры, все льстят начальству и вытирают ноги о подчиненных, у всех рабское мышление, ваше общество сверху донизу пропитано рабским духом, главный раб — это царь, который не может ничего сделать с трусостью и униженностью своего рабского народа и от бессилия убивает, терроризирует и унижает его еще больше. И каждый раз, когда в вашей истории возникает переломный момент, реальный шанс разорвать порочный круг, чтобы создать новую историю, вы его упускаете: и перед свободой, вашей свободой семнадцатого года, о которой вы говорили, все — и народ, и вожди — отступают и возвращаются к уже выработанным рефлексам. Конец НЭПа, провозглашение социализма в отдельно взятой стране тому доказательство. Однако надежды пока еще не угасли, и потребовались чистки. Нынешнее возрождение державности является логическим завершением этого процесса. Русский, вечно униженный, избавляется от собственной неполноценности, идентифицируя себя с абстрактной славой России. Русский может работать по четырнадцать часов в сутки на промерзшем заводе, всю жизнь есть черный хлеб и капусту и обслуживать лоснящегося от жира хозяина, который называет себя марксистом-ленинцем, но раскатывает на лимузине с шикарными цыпочками, попивая французское шампанское, — русскому все равно, главное, чтобы наступили времена Третьего Рима. А каким уж будет Третий Рим, христианским или коммунистическим, совершенно неважно. Что касается директора завода, он трясется за свое место, льстит начальнику, дарит дорогие подарки, а если все же директора выгоняют, то вместо него сажают такого же, жадного, невежественного, униженного и презирающего рабочих, потому что прежде всего он служит пролетарскому государству, а не людям. Однажды, конечно, с применением насилия или нет, но коммунистический фасад рухнет. И тогда мы увидим прежнюю немытую Россию. Если вы даже победите, то выйдете из этой войны еще большими национал-социалистами и империалистами, чем мы, но ваш социализм, в отличие от нашего, пустой звук; остается национализм, за который вы и будете цепляться. В Германии и других капиталистических странах утверждают, что коммунизм погубил Россию, но я думаю, что наоборот, Россия погубила коммунизм. Сама идея прекрасна, и кто знает, как бы повернулись события, если бы революцию делали в Германии, а не в России? Если бы ее возглавили уверенные в себе немцы, ваши друзья Роза Люксембург и Карл Либкнехт? Я полагаю, что все обернулось бы катастрофой, потому что обострились бы наши внутренние специфические конфликты, которые пытается разрешить национал-социализм. Хотя кто знает? Одно не вызывает сомнений: опыт коммунизма, предпринятый вами, обречен на провал. Его можно сравнить с медицинским опытом, проведенным в нестерильной среде, — все результаты насмарку.

Необходимость, ещё греки знали, не только слепая, но жестокая богиня.

Джонатан Литтелл — полная биография

Когда и если русский читатель станет читать книгу Джонатана Литтелла (то есть когда и если какой-нибудь издатель решится выпустить в русском переводе этот огромный том, рассказывающий о не самых приятных вещах), она неизбежно вызовет у него не предусмотренные автором ассоциации с сериалом «Семнадцать мгновений весны». И тут и там действие происходит в немецких СС, и тут и там встречаются одни и те же исторические персонажи: Гиммлер, Кальтенбруннер, Мюллер, Шелленберг, Борман. И тут и там эсэсовцы — по крайней мере, многие из них — изображены «по-человечески», у них понятные, типичные характеры, проблемы, недостатки, а кое у кого и достоинства (скажем, образованность, художественный вкус, критическое мышление), их внешность и быт не лишены эстетической привлекательности. И тут и там главные герои служат примерно в одних и тех же чинах, общаются по службе с высшими лицами нацистской иерархии, но сами остаются «чужими среди своих». В какой-то момент может даже возникнуть головокружительное чувство соприкосновения двух историй, созданных в разных странах, в разное время и с разными намерениями: так, у Литтелла упоминается о том, как Мюллер в апреле 1945 года «искал ▒крота’, вражеского агента — кажется, в окружении одного из высших чинов СС»[2], — позвольте, мы же знаем, это ведь он нашего Штирлица искал.

Разумеется, не надо преувеличивать это случайное, внятное лишь для наших соотечественников сближение. Хотя герой и рассказчик «Благоволительниц»[3], оберштурмбанфюрер Макс Ауэ, преступен перед рейхом (по неполитическим статьям), скрывает свою истинную жизнь и обманывает следователей, но он никакой не иностранный агент и служит этому рейху не за страх, а за совесть, не останавливаясь перед самыми жуткими делами. На его примере видно, чем реально должен был заниматься какой-нибудь Штирлиц, чтобы сделать карьеру в СС, — прежде всего это участие в массовых убийствах, в «окончательном решении еврейского вопроса». Правда, Ауэ обычно как-то умудряется служить не прямым исполнителем, а наблюдателем, офицером связи, аналитиком, разработчиком более или менее «гуманных» проектов реорганизации концлагерей. В разговоре с приятелем-врачом он пытается отмежеваться от настоящих палачей: «Я наблюдаю и ничего не делаю», тогда как «некоторые из моих дорогих коллег здесь — сущие мерзавцы» (они «практикуют без наблюдения», — подхватывает собеседник, обыгрывая двусмысленность этих медицинских терминов). Но в другой беседе, с сестрой, он без всякой словесной игры признает: наблюдатель расстрелов — такой же их участник, как и те, кто стреляет. «Когда приходится это делать, не важно, кто именно это делает. И я считаю, что в плане ответственности смотреть — то же самое, что делать самому». К тому же оставаться простым свидетелем удается не всегда: Макс Ауэ участвует-таки в массовом расстреле евреев в Бабьем Яру, командует группой палачей и сам добивает раненых — а потом, вернувшись к тихой роли наблюдателя, изготовляет роскошный фотоальбом с картинами этой «акции», чтобы командование могло с гордостью преподнести его высшему начальству. Во время другой «акции» на Украине ему приходится отвести за руку к расстрельному рву испуганную еврейскую девочку и отдать ее эсэсовцу-палачу с «довольно глупой» просьбой: «Повежливее с нею…».

Значительная часть действия «Благоволительниц», включая большинство самых страшных сцен, происходит на территории Советского Союза, и наша страна вообще играет большую роль в книге и в личной судьбе ее автора. Джонатан Литтелл — сын американского журналиста и писателя Роберта Литтелла, автора известных шпионских романов, потомок еврейских эмигрантов конца XIX века, чья фамилия «Лидские»[4], по-видимому, указывает на происхождение из нынешней Белоруссии. Сам он родился в Нью-Йорке в 1967 году, вырос во Франции (отсюда его билингвизм и решение написать свой роман по-французски), а в 1993-2001 годах, окончив Йельский университет, работал в разных странах мира как сотрудник одной из гуманитарных организаций; он провел два года и в России, в частности в Чечне, где однажды подвергся нападению каких-то повстанцев/бандитов, был легко ранен и чуть не попал в заложники[5]. С детства увлеченный историей Второй мировой войны, особенно на Восточном фронте, он впервые стал думать о своем будущем романе еще в университете, увидев на фотографии «труп русской партизанки, убитой нацистами под Москвой и превращенной в икону советской военной пропагандой»[6], — то есть Зои Космодемьянской, чье имя упомянуто в «Благоволительницах», а сам эпизод казни (другой, вымышленной партизанки) перенесен в Харьков, поскольку герой романа проходит службу на южных направлениях фронта — на Украине, Северном Кавказе, в Сталинграде. Джонатан Литтелл, знающий русский язык, специально ездил по этим местам, осматривал натуру, основательно изучал историю. Сдержанно, с почти научной объективностью он рассказывает об ужасных и отталкивающих фактах: о массовых расстрелах заключенных в западноукраинских тюрьмах НКВД сразу после начала советско-германской войны, о еврейских погромах, устроенных украинскими националистами после захвата этих приграничных городов немцами, о русских и украинских «вспомогательных добровольцах» СС, которым нацисты поручают самые грязные дела (впрочем, один из них, ординарец Макса Ауэ в окруженном Сталинграде, честно служит немецкому офицеру, несколько раз спасает его от смерти, хотя и не строит иллюзий относительно участи, ожидающей его самого после взятия города советской армией), об убийствах и насилиях, творимых русскими солдатами в оккупированных странах на исходе войны[7]. В мыслях и разговорах действующих лиц неоднократно всплывает тема родства двух сильных и жестоких режимов — немецкого и советского. Нацисты, понятно, оправдывают этим свои преступления — дескать, не мы одни так себя ведем, — но в подобных сравнениях звучит и искреннее восхищение, даже признание некоторого превосходства своих врагов. Русские, размышляет Макс Ауэ, откровеннее немцев в своей жестокости, меньше прикрывают ее благоприличными эвфемизмами; в Сталинграде пленный советский комиссар доказывает ему преимущество мировых притязаний коммунизма перед этнической ограниченностью нацизма: «для меня национал-социализм — это ересь внутри марксизма»; когда же Ауэ рассказывает об этой поразившей его встрече французскому приятелю — профашистскому литератору Люсьену Ребате (историческое лицо), тот разделяет его впечатление: «Знаешь, я всегда восхищался большевиками. Не будь Гитлера, я, возможно, стал бы коммунистом — кто знает». Русские и советские мотивы проникают не только в политическую идеологию, но и в личную жизнь героя: со своей сестрой он тайно переписывается молоком, используя его как симпатические чернила: «Мы придумали это, когда читали (разумеется, тайком) биографию Ленина, найденную у букиниста».

Однако между книгой Литтелла и Россией есть еще и другое, не менее важное соотношение: в романе широко присутствует русская литература. Параллели с нею не раз проводились критиками; некоторые из них — слишком банальные, и автор справедливо их отводит, например, сопоставление этого большого исторического повествования с «Войной и миром». Сходства с творчеством Достоевского он тоже склонен не признавать, но в данном случае уже менее обоснованно: и в «Преступлении и наказании» и в «Благоволительницах» герой совершает убийство топором, мучается кошмарами, действует в бессознательном состоянии… И уж совсем бесспорны реминисценции из «Жизни и судьбы» Гроссмана, откуда в книгу Литтелла перекочевал эпизод спора между нацистским офицером и пленным комиссаром, и особенно — из «Героя нашего времени» Лермонтова. Интеллигентному эсэсовцу, доктору права Максу Ауэ война с Россией не мешает восхищаться русской культурой, и, оказавшись осенью 1942 года в Пятигорске и Кисловодске, он не только читает (по-русски!) своего любимого автора, не только посещает его музей и место последней дуэли — он еще и сам начинает жить как лермонтовский Печорин. Рядом с ним, словно по волшебству, появляется персонаж, соответствующий Вернеру из «Княжны Мери», — умный и симпатичный немецкий врач. Поссорившись с другим эсэсовским офицером — жестоким негодяем, который, оправдываясь перед коллегами за свою «неарийскую» внешность, лютует над беззащитными евреями, Ауэ вызывает его на дуэль в точном соответствии с сюжетом Лермонтова (убитого спишем на партизан…). Его самоидентификация с автором «Героя нашего времени» может толковаться как очередное нелицеприятное уподобление России и Германии: у нас ведь нечасто вспоминают, что Михаил Юрьевич Лермонтов участвовал в кровавых карательных экспедициях против горцев[8]. А самоотождествление с Печориным вообще выводит Макса Ауэ за пределы исторической действительности, открывает перед ним, по словам также любимого им французского писателя Мориса Бланшо, «пространство литературы» — пространство неопределенности, зыбкости, находясь в котором «никогда не знаешь, действительно ли ты в нем находишься»[9].

Присутствие России/Советского Союза в «Благоволительницах» может по-разному восприниматься по разные стороны границы. У нас книга Литтелла способна прозвучать болезненным, но полезным напоминанием о прошлом, расчет с которым до сих пор не состоялся до конца, — в частности, о том, что наш народ страшнее многих пострадал от Второй мировой войны, но и сам несет долю ответственности за ее жестокости и даже за ее разжигание. На Западе же, где проведение параллелей между гитлеровским и сталинским режимами часто встречают с недоверием, усматривая тут попытку смягчить ответственность нацистов, объяснить их политику необходимостью отвечать на советскую угрозу и т. д.[10], — книга Литтелла (где подобные идеи действительно высказываются — но лишь устами самих нацистов!) неизбежно должна была встретить, и действительно встретила, возмущенную критику за «профанацию», банализацию памяти об истреблении евреев, за отрицание исключительности этого преступления[11]. Память о геноциде окружена культом, и в таких условиях реминисценции из классической литературы, помогающие увидеть в персонаже-эсэсовце не просто врага и преступника, но и мыслящего, чувствующего человека, тоже могут читаться как поругание святынь, «сведение свидетельства к литературе»[12], кощунственная попытка дать слово палачу, а не жертвам. Этот перенасыщенный интертекстами роман легко способен вызвать реакцию отторжения у поборников благочестивой документальности: дескать, постмодернистские игры докатились и до Холокоста.

На самом деле проблема стара: литература действительно все превращает в слова, в условные формы — даже самый страшный документ, самое трагическое свидетельство. Когда в 1952 году Робер Мерль выпустил роман «Смерть — мое ремесло», то писатель и поэт Жан Кейроль, сам бывший узник немецкого лагеря, осудил эти вымышленные мемуары коменданта Аушвица за недопустимую беллетризацию исторической трагедии. Между тем роман Мерля (переведенный на русский язык) был довольно непритязательным, добросовестно-натуралистическим повествованием. Случай Джонатана Литтелла гораздо сложнее. Писатель проделал огромную работу над источниками, его книга не имеет ничего общего с безответственной псевдоисторической беллетристикой. Ее девятьсот плотно набранных страниц полны точных фактических данных: имен, географических названий, цифр, — и за два года, прошедшие после ее выхода, самые придирчивые историки нашли в этой массе фактов лишь кое-какие мелкие ошибки, не подрывающие достоверности целого. Но вместе с тем в некоторых местах — и чем дальше по ходу действия, тем чаще — повествование открыто порывает не просто с исторической точностью, а с элементарным правдоподобием: незаметно, без всяких композиционных швов, оно соскальзывает в пересказ снов и бредовых видений (некоторые из них так и остаются не проясненными до конца — то ли это померещилось герою, то ли все-таки было на самом деле), в переделку греческого мифа о матереубийце Оресте (которого как раз и преследовали «Благоволительницы»-Эринии), в реминисценции из художественной культуры. Источниками последних служат не только шедевры русской прозы или средневековой европейской поэзии[13], но и массовая культура, вплоть до эротического кино 70-х годов, эксплуатировавшего антураж третьего рейха для постановки садомазохистских сцен. Иногда литературной игрой, вроде бы всерьез, но на грани пародии, начинает заниматься сам герой романа: за несколько месяцев до разгрома Германии — вот уж выбрал время! — направляет Гиммлеру проект «глубоких социальных реформ, которые СС должны будут поставить своей задачей после войны», — черпая идеи этих реформ из научно-фантастических романов о Марсе Э. Р. Бэрроуза, автора «Тарзана». Рейхсфюрер СС якобы принял марсианский прожект с осторожной благожелательностью… Длинный «лермонтовский» эпизод представляет собой еще более впечатляющее отступление от документальности: перемежая историческое повествование очевидными вариациями на тему «Героя нашего времени»[14], «обнажая прием» художественного вымысла, романист одновременно и передоверяет эту литературную игру своему преступному герою, и сам подыгрывает ему.

Выше уже было сказано об исключительности этого персонажа: он и «свой» и «чужой» в СС, и верный слуга режима, и уголовный преступник, по следу которого идет полиция. Еще исключительнее то, что он сам рассказывает о своих наблюдениях, переживаниях, сомнениях. В этом некоторые критики романа (например Клод Ланцман, автор знаменитого документального фильма «Шоа»)[15] увидели искусственность, неправдоподобие: настоящие палачи не бывают столь разговорчивы, они стараются скрыть и даже забыть свое прошлое. Сам Литтелл в интервью признал это неправдоподобие:

…социологически достоверный нацист никогда не мог бы высказываться так, как мой рассказчик. Подобный рассказчик никогда не мог бы так осветить окружающих его людей. Мой Ауэ — это рентгеновский луч, сканер. Он действительно не является правдоподобным персонажем. Я стремился не к правдоподобию, а к правде[16].

Итак, исключительность Макса Ауэ может объясняться его повествовательной функцией, он условный, не совсем настоящий нацист, необходимый для «освещения» всех остальных, для того чтобы о них можно было говорить. Чуть выше в том же интервью Литтелл вспомнил фразу Жоржа Батая: «У палачей нет языка, а если они говорят, то на языке государства»[17]. Поэтому, продолжает он, многочисленные и даже полезные своими фактическими сведениями тексты нацистских преступников (показания, мемуары и т. д.) не годились ему как образец для художественного повествования; надо было самому «влезть в шкуру палача», вообразить себе его внутренний мир, его речь, которая опирается на личные переживания, а не на абстрактные идеологические ценности и оттого по определению не находит себе выхода во внешний мир. Многословный рассказ о себе Макса Ауэ — трудно назвать его исповедью, хотя в нем и говорится о преступлениях и даже страданиях автора, — это текст на небывалом, невозможном языке, которому нет ни места, ни названия в реальной действительности. Это одновременно и язык палача, и язык писателя, который в жизни близко насмотрелся на всевозможных палачей и на их деяния[18]. На этом языке рассказчик-эсэсовец долго, с бесконечными подробностями описывает технологию своей службы, ее оперативные планы, административные процедуры и коллизии; за бюрократическими подробностями впору позабыть, что перед нами технология уничтожения. Но время от времени язык словно восстает против рассказчика: когда автор расчетливо перебивает это чиновничье занудство прямыми сценами убийства, насилия, унижения людей — иногда масштабно-массовыми, как расстрел в Бабьем Яру или газовые камеры в Аушвице с пропускной способностью «семь тысяч единиц в день», а иногда индивидуальными, окрашенными жестоко-эстетским гротеском: у подножия виселицы немцы один за другим целуют в губы русскую партизанку, «некоторые целовали ее нежно, почти целомудренно, как школьники, а когда прошли все, ее повесили»; еще одна женщина висит в центре Харькова на вытянутой руке памятника Ленину; после боев в здании сталинградского театра «на балконе сидели, развалившись в креслах, два трупа русских, которых никто не озаботился оттуда снять, и словно ожидали начала все время откладывающейся пьесы» (не навеяна ли эта картина кадрами из зрительного зала «Норд-Оста»?); постояльцам эсэсовской гостиницы в оккупированном Люблине не только горничные оказывают сексуальные услуги, но даже в нужнике специальные служители подтирают их после отправления физиологических потребностей, просовывая руку сквозь отверстие в стене… Кошмарно-зрелищный гротеск подобных сцен (в последнем случае напоминающий «Сто двадцать дней Содома» маркиза де Сада) построен по кинематографическому принципу: показ чудовищного и невероятного ничем технически не отличается от изображения заурядной реальности[19], реальность естественно переходит в бред: например, в той же сцене казни партизанки Макс Ауэ, когда приходит его очередь, под «ясным и светлым, очищенным от всего» взглядом обреченной девушки переживает что-то вроде никем не замеченного обморока: «…я вспыхнул огнем, сгорел, мои останки превратились в соляную статую, наконец, я весь рухнул к ее ногам, и ветер унес и рассеял эту кучу соли». Автор исподволь сотрудничает с героем, подыгрывает ему, помогает высказываться; их общая, сплетающаяся речь обычно лишена броских стилистических эффектов, но в глубине она нестерпима — не просто из-за чудовищности вещей, о которых говорится, а потому, что мы никак не можем решить, «наша» она или «чужая». Вероятно, особенно сильно эту нестерпимость должны ощущать представители тех народов, которые непосредственно изображаются в роли жертв, — будь то мы, русские, или же еврей Джонатан Литтелл. Для повествования об абсолютном зле требуется исключительный язык.

С другой стороны, абсолютность и исключительность — это жизненные убеждения Макса Ауэ, которые сделали его нацистом:

Я с детства был одержим страстью к абсолюту и к преодолению границ; теперь же эта страсть привела меня к расстрельным рвам на Украине. Я всегда стремился мыслить радикально; а тут само государство, Нация тоже выбрали радикальность и абсолют…

От своих убеждений Ауэ не отрекается и в конце войны, уже видя обреченность гитлеровского рейха. Вспоминая стихи английского поэта-викторианца Ковентри Пэтмора (1823-1896) о том, что «истина велика и должна восторжествовать, даже если никого не интересует, восторжествует она или нет», он продолжает:

Мне всегда казалось что национал-социализм может быть только совместным, добросовестным поиском этой истины, я тоже хотел положить свой камень в общее здание, я тоже хотел чувствовать себя частью целого. Увы, в нашем национал-социалистическом государстве, и особенно вне круга СД, мало кто думал как я.

Ауэ действительно мыслит радикальнее многих своих соратников по партии. Истребление евреев, в котором он участвует, он пытается логически осмыслить, оправдать и рационализировать: евреи — объективные враги рейха, с ними необходимо что-то делать; не будь войны, их можно было бы просто изгнать, принудить к эмиграции, но в военных условиях приходится их уничтожать, включая женщин и детей; что ж, надо выполнять эту тяжкую работу организованно, эффективно, без ненависти и излишней жестокости. Когда по мере затягивания войны узники концлагерей начинают цениться как дешевая рабочая сила, он получает новое служебное поручение — заботиться о ее сохранении; ничего, если Германия победит благодаря труду заключенных-евреев. Однако сам он довольно рано приходит к еще более «абсолютному» объяснению, отбрасывая всякие соображения пользы и даже необходимости: в конечном счете геноцид евреев обусловлен не практическими соображениями и не идеологическими принципами, а скорее понятиями сакрального[20] — стремлением дойти до конца, до абсолюта в «поиске истины», превратить германскую нацию в особенный, исключительный, священный народ, стоящий по ту сторону обычного человечества.

По сути, убийство евреев ни для чего не служит… — рассуждает Ауэ, развивая логику незнакомого ему (но не автору романа!) Жоржа Батая. — В этом нет никакой экономической или политической пользы, никакой практической целесообразности. Наоборот, это разрыв с миром экономики и политики. Это расточение, чистая растрата. Вот и все. А значит, здесь может быть только один смысл: это бесповоротная жертва, которая бесповоротно связывает нас, раз и навсегда закрывает нам дорогу назад.

Как революционеры в «Бесах» Достоевского сплачивали боевую группу коллективным убийством, так и нацисты пытаются сплотить нацию, связав ее жертвенной кровью, — и, конечно, для целой нации крови требуется пролить много. Жертвенное преступление совершается не ради внешней выгоды, а для того, чтобы самим преступникам утвердиться в собственной исключительности. Но в реальности такая программа полна противоречий, и Макс Ауэ слишком умен и внимателен, чтобы не понимать этого. Уникальность Германии — иллюзия, на самом деле не только нацистский режим очень похож на советский, но и, хуже того, немецкий народ в своем самосознании представляет собой зеркальное отражение еврейского, фактически он сражается с собственной тенью. Оба народа стремятся к исключительности, сакральности, каждый завидует и подражает другому: евреи пытаются сделаться добропорядочными бюргерами, а немцы — чистыми в своей вере идеалистами. За долгие столетия евреи привыкли к скаредности, стали народом «неспособным к дару и трате, народом, который не знает войны, который умеет только копить, но не расточать»; теперь же сами нацисты «расточительным» уничтожением евреев «научили их трате, научили их воевать». Восстания в гетто и концлагерях показывают, что «евреи снова стали воинами, они становятся жестокими, они становятся убийцами. По-моему, это очень красиво. Мы снова создали себе из них достойного врага»[21].

И все же главная слабость нацистского интеллектуализма проявляется не в логических изъянах и противоречиях (их-то Ауэ достаточно легко забывает), а в собственной участи самого интеллектуала. Прежде всего, он непосредственно, на уровне телесных ощущений переживает последствия совершенного им шага по ту сторону человеческой морали. Он хотел бы не только свой народ, но и себя лично воображать особенным, исключительным. В Сталинграде, тяжело больной, он видит в бреду ангела, вставляющего ему в уста пылающий уголь (неточная реминисценция из псалма или же из «Пророка» Пушкина? — во всяком случае, подобными мотивами обычно описывается превращение человека в шамана), а будучи вслед за тем ранен в голову[22], воспринимает эту рану как третий глаз — «не направленный к солнцу и способный видеть его слепящий свет, а обращенный к мраку, наделенный властью смотреть в лицо смерти» — еще одна отчетливая реминисценция из Батая. Но главным результатом пережитого на войне становится не столько сверхъестественная прозорливость, сколько психосоматические расстройства — ночные кошмары, бред наяву, приступы рвоты и поноса. Ауэ никогда не смотрит на себя как на больного, не пытается обращаться к врачам, словно понимая, что его недуги не физического, а духовного порядка.

Отвергая либерально-гуманистическую критику нацизма, он пишет в своих воспоминаниях: «После войны, пытаясь объяснить происшедшее, много говорили о бесчеловечности. Но, простите, бесчеловечного не существует. Есть только человеческое и снова человеческое…» Здесь важнейшая этическая проблема, на которую не раз указывали до Литтелла: злодеяния нацизма совершались не чудовищами, а людьми достаточно нормальными по своим личным качествам; от них нельзя отмахнуться как от извергов рода человеческого, как от клинических маньяков. «Такие больные ничего не значат. Зато обыкновенные люди, из которых образуется государство, — особенно в нестабильные времена, — вот истинная опасность». Так рассуждает задним числом Ауэ-теоретик. В жизни же он ощущает себя именно «извергом», об отверженности которого свидетельствует сама природа, сам организм. После того, чем он занимался на Украине, невозможно жить спокойно; отсюда его алкоголизм, психосоматические болезни, чувство тоски и бессмысленности, «отсутствия воздуха», — как говорит он сам, вспоминая слова Блока о Пушкине, убитом не пулей Дантеса, а этим самым отсутствием воздуха. В «Преступлении и наказании» Раскольников не раскаивается в своем преступлении вплоть до отправки на каторгу; если он не выдержал и донес на себя, то не из-за нравственного чувства вины и ответственности, а из-за физической невыносимости жить среди людей, будучи среди них чужим, отверженным — «убивцем». Так и Макс Ауэ даже много лет спустя после войны не выказывает раскаяния (самое большее — признает геноцид политической ошибкой…), но за него «раскаивается» его собственное тело, его исключительность запечатлевается в физических страданиях, как у шамана — в конвульсиях, а у великого поэта — в «нехватке воздуха». Нет ничего кощунственного в том, чтобы сопоставлять поэта и злодея, — сакральная чужеродность, позитивная или негативная, равно отражается на них обоих.

Наряду с темой исключительности в «Благоволительницах» звучит и другая сакральная тема — тема Судьбы, каковая, собственно, только и бывает у людей исключительных, остальные живут по обстоятельствам. В романе говорится (а Джонатан Литтелл еще и от себя повторяет в интервью) о греческом понимании вины и ответственности, которые не отменяются неведением или волей рока. Эдип убил отца, не желая того, не зная, кто перед ним, — но это не важно, он виновен в отцеубийстве и проклят. Так и Макс Ауэ не хочет становиться палачом — но становится, и теперь уже напрасно взваливать свою вину на кого-то другого («Вот ведь что они сделали со мной, — подумал я, — не могу видеть лес, не вспоминая о расстрельных рвах»). Такая же непреднамеренная ответственность падает на него и в личной жизни. С детства боготворя (как потом выясняется, напрасно) пропавшего без вести отца-воина, он ненавидел «офранцузившуюся» мать и в конце концов убил ее вместе с отчимом-французом — в очередном приступе беспамятства, до конца повествования отказываясь признаться себе в содеянном, несмотря на все улики. Что ж, пусть он и не желал сознательно этих смертей, пусть и реализовал таким образом предначертанную ему судьбу Ореста — все равно вина на нем. Кстати, эдиповская тема в видоизмененном виде тоже присутствует в романе: в юности Макс Ауэ вступил в кровосмесительную связь с собственной сестрой и, судя по всему, даже прижил с нею двух детей[23]; насильственно разлученный с нею, он отказался иметь дело с другими женщинами и обратился к гомосексуальным наслаждениям, строго запрещенным в жаждущем «чистоты» нацистском рейхе. Эта его «запятнанная анкета» удивительным образом остается неизвестной начальству и не мешает его служебной карьере; критики «Благоволительниц» не преминули отметить искусственность такого сюжетного хода. Сам писатель, вообще не очень многословный в беседах о своем романе, наотрез отказывается комментировать эту эротическую линию; собственно, досужей публике и незачем знать, какие психические комплексы и фантазмы могли ее питать. Важнее другое: не в меньшей степени ее питают классические сюжеты культуры — тут и миф об Оресте, и «Человек без свойств» Роберта Музиля, и проза Жана Жене… Джонатан Литтелл не мог не понимать, насколько опознаваемы эти реминисценции и какой эффект они произведут. Своей авторской волей он нейтрализует, обесценивает эротические фантазмы своего героя, сводит и их тоже к игре заемными мотивами.

Волю фатума знаменуют несколько персонажей-посредников, которые помогают преступному главному герою вступить в закрытую корпорацию СС, совершавшую массовые убийства, но каравшую за индивидуальные прегрешения. Сначала, еще в университете, он был завербован своим профессором, юристом и национал-социалистом Отто Олендорфом (историческое лицо, впоследствии один из начальников Ауэ на Восточном фронте) в качестве осведомителя, обязанного изучать реакции населения на политику нацистов, обеспечивая тем самым обратную связь между властью и народом: «В каком-то смысле это заменяло выборы…» А потом, после неприятной истории с уголовной полицией, едва не раскрывшей гомосексуальные похождения Ауэ, его покровителем и закадычным другом становится некто Томас Хаузер, который делает его кадровым сотрудником СД, способствует его карьере, не раз спасает его в отчаянных ситуациях. Этот вымышленный персонаж — очень странный, двусмысленный человек: неунывающий, энергичный, верный друг, любимец женщин, а вместе с тем офицер тайной полиции, циник, успешно шагающий по ступеням должностной лестницы. То ли, по какому-то чудесному стечению обстоятельств, он так и не проведал о предосудительных деяниях своего друга, то ли знает о них и приберегает свое знание для шантажа (но никогда открыто этого не признает). Внешне он верный Пилад — друг Ореста из греческого мифа, а по сути — скорее Мефистофель из гëтевского «Фауста», воплощение рокового соблазна[24]. Именно он окончательно толкнул Ауэ на путь кровавых дел, заставил его сделаться участником геноцида. С этой дороги уже не сойти: в какой-то момент, после ранения, герой романа пытается искать себе другую, более «чистую» службу, что-нибудь по дипломатической линии, но все его попытки вязнут в бюрократических хитросплетениях, все появляющиеся было возможности поистине фатально закрываются — зато ему настоятельно предлагают новый пост в системе концлагерей, и, когда он наконец скрепя сердце соглашается, приказ о назначении ему приносит не кто иной, как Хаузер. Этот симпатичный соблазнитель служит условной, но самой сильной фигурой Судьбы. От его дружеской опеки можно избавиться, только убив его, зато на этом и обрывается роман, подчеркивая литературно-повествовательную природу этой Судьбы. История героя закончена, теперь ему остается только до конца своих дней скрываться под чужим именем — от человеческого правосудия, но не от внутренних терзаний, от которых не уйдешь: «Благоволительницы нашли мой след».

Джонатан Литтелл предпринял необычный и очень серьезный художественный эксперимент. Литература часто изображает злодеев, нередко они бывают умны, наделены глубокими чувствами, превосходят окружающих по значительности своей личности. Но у Литтелла такой герой действует не на свой страх и риск, а как верный солдат гитлеровского рейха, беря на себя ответственность за все его деяния, и с такой ответственностью не сравнится вина никакого индивидуального злодея. Преступления Макса Ауэ — часть преступлений государства, они совершаются по убеждению, во имя идеологии, претендующей на тотальный охват мира и оперирующей не только рационально-политическими, но и сакральными понятиями. Эта мыслительная система способна быть сильным конкурентом рационалистической этики, некоторые ее ценности — «жертва», «трата» и т. д. — близки к ценностям, на которых зиждется художественное творчество. Автор романа признает, принимает ее в качестве рабочей гипотезы: предположим, всеобщей морали не существует, предположим, категорический императив Канта сводится к исполнению приказов вождя, предположим, в основе справедливости — только сила, и сильный сам определяет, что справедливо, а что нет. На такой территории эстетического имморализма, в неопределенном «пространстве литературы» он исследует мотивы и последствия поступков своего героя, «влезая в его шкуру»[25]. И тогда выясняется: подобную гипотезу можно открыто развертывать лишь в литературе. У палачей нет собственной речи, а идеология их государства, даже самого свирепого, никогда не дойдет до такой степени откровенности. Такие идеи держатся лишь до тех пор, пока нам не дают забыть о художественной условности, пока их подпирают книжными реминисценциями и стереотипами массовой культуры; где кончается литературность — там эти идеи рушатся, теряют убедительность, и вместо них начинает звучать язык телесной боли[26]. Литература, художество всегда радикальны; оттого это единственная среда, где имморализм способен высказываться, а следовательно роман Литтелла может — пожалуй, даже должен, если мы хотим понять всю его сложность, — читаться как творческая самокритика литературы средствами самой же литературы.

Для нас, русских читателей, этот роман интересен вдвойне. Во-первых, фигура тоталитарного интеллектуала, идеалиста на службе у палачей отнюдь не чужда нашему собственному национальному опыту. А во-вторых, русская литература, пожалуй, вправе гордиться тем, что именно в ней американо-французский писатель нашел так много материалов, средств, точек опоры, чтобы вывести из мрака и молчания на свет разума своих «благоволительных», желающих добра бесов.

[1]ї Сергей Зенкин, 2008

[2]JonathanLittellLesBienveillantes. -Paris: Gallimard, 2006.

Джонатан Литтелл

Биография писателя

Писатель Джонатан Литтелл родился в Барселоне 1967-го, 10 октября.
Сын Роберта Литтелла. Его родители американцы, но сыну дали образование во Франции.
В 1989 Литтелл окончил университет Ельск в Соединенных Штатах, где была создана первая книга «BadVoltage».
До карьеры писателя Джонатан работал в гуманитарной организации по сопротивлению голоду в Боснии, Чечне, Афганистане, республике Конго (1994-2001).
Джонатан любит историю, что помогало ему в создании романов, ставшими востребованными и знаменитыми.
Роман «Благоволительницы» (2006) был опубликован во Франции, заслужил звание быть бестселлером, завоевав желанную Гонкуровскую премию. Книга повествует о нацистской Германии, Холокосте и Восточном Фронте — (фамилия Литтелл происходит от польских евреев). Вдохновением его стала фотография Зои Космодемьянской с советским партизаном, который был казнен нацистами. Также роман получил премию «Плохой секс, использованный в беллетристике» (2009) за присутствие эротики в нем.
Всего количество работ Литтелла, написанных с 1989 по 2012 насчитывает тринадцать книг.
В 2007 Джонатан стал гражданином Франции.
Сейчас писатель проживает в Испании.

Лучшие книги автора

Джонатан Литтелл - полная биография

Чечня. Год третий

Джонатан Литтелл - полная биография

Хомские тетради. Записки о сирийской .

Джонатан Литтелл - полная биография

Благоволительницы

Похожие авторы:

Джонатан Литтелл - полная биография

Джонатан Литтелл - полная биография

Джонатан Литтелл - полная биография

Джонатан Литтелл - полная биография

Джонатан Литтелл - полная биография

Упоминание книг автора:

  • ТОП-10 книг о Второй Мировой Войне Подборки
  • Книги о войне в Чечне Подборки

Цитаты из книг автора

«Да, но вот что я хотел заметить: вы же содержите женщин, детей и стариков где-то в другом месте? Они ведь тоже едят?» Я смотрел на него и молчал, Вайнровски тоже. Потом я ответил: «Нет, доктор. Мы не оставляем ни стариков, ни женщин, ни детей». Хоенэгг вытаращил глаза, не веря своим ушам.

Как раз этого я и не мог постичь: пропасть, полное несоответствие между тем, как легко убивать и как тяжело умирать

Если вы родились в стране или в эпоху, когда никто не только не убивает вашу жену и детей, но и не требует от вас убивать чужих жен и детей, благословите Бога и ступайте с миром.

Конечно, русские. Единственный народ под стать нам. Поэтому война с ними настолько страшна и безжалостна. Только один из нас выживет. Другие не в счет. Вы можете представить, что янки с их жевательной резинкой и говяжьим стейком вынесли бы сотую часть потерь русских? А десятую? Они бы упаковали чемоданы и вернулись к себе, а Европа пусть катится к черту.

Последние рецензии на книги автора

Джонатан Литтелл - полная биография

Джонатан Литтелл - полная биография

Джонатан Литтелл - полная биография

Вот так сходят с ума.

Для понимания почему без оценки. Потому что очень сложно подобное как-то оценить. С одной стороны восторг, с другой стороны там столько простите дерьма, что в какой-то момент, даже меня многое умеющую игнорировать подергивать стало. Но при этом я понимаю, что книга из тех что надо читать. Только уже тогда когда психика более устойчивая, то есть лет до 30, а может и до 35, я бы ее никому в руки не давала.

Есть кое-что в книге, на что хочется обратить особое внимание. Это то, как ты в какой-то момент вслед за героем перестаешь страшиться убийств. Но я это специально отслеживала за собой. И я четко осознавала влияние автора на сознание, то как он подводил нас к этому примирению огромных смертей. Он умудрялся их обосновывать! В принципе — это нормальная позиция человеческой психики уговорить себя, что все что он не делает — это во благо — иначе как же с этим жить? Будете читать книгу отслеживайте это, иначе вам после прочтения будет грязно и стыдно.
Еще нужно уметь быть честным с собой читая книгу. Только начал себе врать и попался автору на крючок, особенно это будет заметно в сценах где описан секс. Точнее фантазии о сексе. Если вы себе в них не соврете, то прочитаете это не дернув глазом, ну может только в самых последних сценах, потому что у вас уже накопиться от чего дергаться. К тому же автор уже будет вас подводить к дерганью, ему же тоже не надо чтобы вы с ума сошли читая его книгу:)
А так же, я уверена, нужно очень хорошо знать историю чтобы уметь отслеживать происходящее. Я вот в истории не так хороша как мне бы хотелось и поэтому полностью вкусить сей плод мне не удалось. Это достаточно обидно, потому что написано действительно нереально круто! И спасибо переводчикам, читалось действительно легко. Я сейчас именно о том как составлены предложения, как подобраны слова, потому что подобное произведение очень легко испортить переводом, достаточно быть просто не деликатным в формулировках — и прощай книга.

И вот если вы готовы к подобному, то погружайтесь в мир войны, убийств, садизма и желания выжить. Погружайтесь в это постепенное сумасшествие. Война она и с той и с другой стороны отвратительна. И каждый ее по своему оправдывает, но главное каждый оправдывает себя на той войне. И каждый выживает так, как может уже совсем не заботясь о том чтобы остаться человеком.
Больше мне в принципе сказать нечего, тут сложно передать краткое содержание потому что тут не важно точно что происходит, тут важно КАК это происходит.

Джонатан Литтелл - полная биография

Джонатан Литтелл - полная биография

книжный_марафон
#БК_2019 (8. Книга, которую вам посоветует ридлянин.)

Я начала читать эту книгу первого сентября и потратила на неё почти всю осень. И только сейчас начинаю понимать, что именно так и нужно было читать это произведение. Медленно, вдумчиво, порой с очень долгими перерывами и целой горой книг, осиленных параллельно. Иначе с ней было бы очень тяжело справиться, ведь тема, затронутая в книге, да и эпоха в целом, ой, какая непростая.
81 день — много это или мало? Как сравнить, оценить это число? Ведь оно практически ничего не значит рядом с 1418 и 2189 днями, а именно столько длились Великая Отечественная и Вторая Мировая войны соответственно. Я могла бы привести здесь дни существования Треблинки и Бухенвальда, Аушвица и Дахау. Но это будет лишь сухая, мало о чём говорящая статистика, и к тому же я достаточно окунулась в эту тему. Порой кажется, так сильно, что ещё чуть-чуть и не останется сил для того, чтобы всплыть на поверхность.
Что я могу сказать о книге? Представьте себе будни офицера СС, описанные очень подробно и предельно правдиво. А теперь прибавьте к этому ещё тот факт, что главный персонаж — очень одиозная личность. Сексуальный извращенец с целым набором комплексов и тянущихся за ними диагнозов. Гомосексуализмом сейчас мало кого удивишь, но вот причины, приведшие к нему нашего персонажа, могут по-настоящему шокировать. Убийца, животное, маньяк, извращенец. Чем больше вешаешь на него ярлыков, тем он проворнее от них отмахивается. Персонаж словно говорит своему читателю: «Да, я таков! А вы чем лучше?» А действительно, чем? Он по крайней мере не лицемерит и старается быть предельно честным. Многие ли способны похвастаться тем же?
А дальше — больше. Бесконечные шеренги людей, что проходят мимо тебя в воображении словно в немом упрёке. Их лиц не разобрать, их образы давно размыты временем. Но всё же чувствуешь себя виновным только за то, что ты тоже человек, и потому виновен за ужасное преступление, совершённое одними людьми против других. Концлагеря, расстрелы, геноцид. Всё же это совершалось по приказу одних, исполнительности вторых и молчаливому согласию всех прочих. И ни у кого нет ни единого шанса отмыться от подобного греха.
Страшны не только бесконечные убийства и расстрелы. Гораздо ужаснее теории, выдвигаемые то и дело в учёных беседах. Научные теории, доктрины, логические выкладки — всё готово служить для общего дела, жалкой попытке оправдать геноцид, доказать его правильность и неизбежность. А ещё бросало в дрожь от того, как организовывались и готовились карательные акции, как содержались заключённые. Хозяйственный и экономический подход, и не единого слова о человечности и морали!
Книга очень сильная и очень сложная. Она не выветрится из памяти на следующий день, не забудется, как нечто лишнее или даже ненужное. Такие книги потрясают, но их действительно стоит читать. Чтобы знать, разобраться, но главное — помнить.

P.S.: Спасибо, @loki, за совет. Пусть я сама напросилась на него, но без тебя я бы никогда не обратила внимание на эту книгу. Было непросто, но это того стоило! Не жалею ни об одной потраченной на чтение минуте.

Джонатан Литтелл - полная биография

Ура!
А я уже несколько дней думаю о том, чтобы не перечитать
Но дождусь переиздания, а то там вырезали яьл9в русской версии

Джонатан Литтелл - полная биография

Всё хожу кругами вокруг этой здоровенной книги. Наверное, пора и мне

Благоволительницы – Джонатан Литтелл

Джонатан Литтелл - полная биография

Исторический роман французского писателя американского происхождения написан от лица протагониста – офицера СС Максимилиана Ауэ, одного из рядовых исполнителей нацистской программы «окончательного решения еврейского вопроса». Действие книги разворачивается на Восточном фронте (Украина, Северный Кавказ, Сталинград), в Польше, Германии, Венгрии и Франции. В 2006 году «Благоволительницы» получили Гонкуровскую премию и Гран-при Французской академии, книга стала европейским бестселлером, переведенным на сегодняшний момент на 20 языков. Критики отмечали «абсолютную историческую точность» романа, назвав его «выдающимся литературным и историческим явлением» (Пьер Нора). Английская The Times написала о «Благоволительницах» как о «великом литературном событии, обращаться к которому читатели и исследователи будут в течение многих десятилетий», и поместила роман в число пяти самых значимых художественных произведений о Второй мировой войне.

Книга выходит в новой редакции перевода.

Информация о книге:

  • Автор: Джонатан Литтелл
  • Название: Благоволительницы
  • Жанр: Военная литература
  • Размер: 288 Кб
  • Перевод: Ирина Мельникова
  • Теги: Вторая мировая война, еврейский вопрос, нацизм, Гонкуровская премия
  • Язык книги: русский
  • Язык оригинала: французский
  • ISBN: 978-5-91103-506-8

Скачать книгу Благоволительницы в fb2, epub, txt (14 форматов) в нашем Интернет-магазине.

Джонатан Литтелл — полная биография

Линн Джонатан

Джонатан Литтелл - полная биографияДжонатан Линн ( 1943 — )

Английский актёр, комик, сценарист комедий и кинорежиссёр.

Родился 3 апреля 1943 года в Бате (Сомерсет, Великобритания). До того как встать на актерскую стезю, он окончил Кембридж, получив степень по юриспруденции. Во время учебы в университете Джонатан Линн стал членом престижного клуба «Футлайт», участвовал в спектаклях сатирического ревю. И вскоре он уже играл в оркестре Вест-Энда, выступал на лондонских сценах, появлялся в различных ролях на сцене и на телевидении. Однако большую известность Линн приобрел как театральный и телевизионный режиссер, и поставленные им спектакли не раз были удостоены профессиональных премий. Известен он также и как создатель популярных английских телесериалов «Да, министр!» и «Да, премьер-министр!». В 1973 году Джонатан Линн дебютировал как сценарист фильмом «The Internecine Project», в котором главные роли сыграли Джеймс Кобурн, Ли Грант и Кинан Винн. В 1976 году увидел свет его первый роман «A Proper Man»; впоследствии выходили и другие книги, три из них попали в списки национальных бестселлеров.

В 1985 году Джонатан Линн дебютировал как кинорежиссер, поставив комедийный детектив «Улика» («Clue»). На фестивале комедийных фильмов в Швейцарии картина Линна «Монашки в бегах» была отмечена призом «Золотая розга». Удачей, как коммерческой. Так и творческой,стала для режиссера комедия «Мой кузен Винни» с Дэнни Де Вито в главной роли. Мариса Томей за эту ленту удостоилась премии «Оскар» как лучшая актриса второго плана. В том же 1992 году на экраны вышла сатирическая картина Линна «Достопочтенный джентльмен», в которой главную роль исполнил Эдди Мэрфи. Среди других фильмов режиссера можно назвать «Жадину» («Greedy») с Керком Дугласом и Майклом Джей Фоксом, «Сержанта Билко» со Стивом Мартином, «Процесс и ошибка» с Майклом Ричардсом, Джеффом Дэниэлсом и ЧарлизТерон. В 2000 году на экраны вышла криминальная комедия «Девять ярдов», с участием Брюса Уиллиса, Мэттью Пэрри и Розанны Аркетт.

Джонатан Рис-Майерс, биография, новости, фото

Джонатан Литтелл - полная биография

Имя: Джонатан Рис-Майерс (Jonathan Rhys Meyers)

День рождения: 27 июля 1977 (42 года)

Место рождения: Дублин, Ирландия.

Рост: 178 см

Вес: 70 кг

Восточный гороскоп: Змея

Карьера: Иностранные актеры 457 место

Биография Джонатана Рис-Майерса

Детство Джонатана Рис-Майерса

Джонатан Рис-Майерс (настоящее имя Джонатан Майкл Фрэнсис О‘Киф) родился 27 июля 1977 года в ирландской столице Дублине. Младенец появился на свет с неизлечимым пороком сердца и первые семь месяцев жизни провел в тяжелой борьбе за собственную жизнь. Родители сразу же окрестили малыша, так как боялись, что долго он не проживет.

В возрасте трех лет Джонатан остался без отца – родители развелись, и мать осталась одна с четырьмя детьми. Его детство не было безоблачным: постоянно сбегал из дома, учился плохо, за что и был выгнан в шестнадцать лет. С этого момента образовательный период в его жизни закончился навсегда. Правда, он еще поработал на ферме, но длилось это совсем небольшой период времени, да и работником Джонатан был не самым прилежным.

Начало карьеры Джонатана Рис-Майерса

После исключения из школы Джонатан был приглашен на кинопробы в картину «Война пуговиц», однако кастинг не прошел и, вместо роли в фильме, снялся в рекламе супа быстрого приготовления.

В 1994 году начинается старт его кинокарьеры вместе с небольшой ролью в фильме «Любовь без имени». В то же время появляется и псевдоним актера – Рис-Майерс, в качестве которого была выбрана девичья фамилия матери. В течение следующих двух лет Джонатан принимает участие в съемках еще нескольких картин: заглавная роль в фильме «Исчезновение Финбара», роль убийцы в драме «Майкл Коллинз», роль в хорроре «Язык-убийца» и пара сцен в фильме «Самсон и Далила». Работа над этими картинами принесла актеру не только опыт, но и дала возможность посмотреть мир, что впоследствии помогло ему сыграть ряд разнообразных персонажей.

Известность пришла к актеру с кинокартиной «Бархатная золотая жила» в 1998 году. Взяв за основу исполнения имидж британского музыканта Дэвида Боуи, Джонатан блестяще исполняет роль звезды рока Брайана Слэйда. Все вокальные партии актер исполнял сам, так как имел вполне неплохие вокальные данные. Бисексуальность образа и раскованная манера игры в откровенных сценах сделала имидж актера несколько скандальным, но вместе с тем — весьма популярным. Как результат – номинация от Британской гильдии кинокритиков как лучшему английскому дебютанту в кино.

Далее следует череда кинопостановок, которые выходили в прокат с переменным успехом. Наиболее выдающимися из них стали ленты «Погоня с дьяволом» и комедия «Играй как Бэкхем» в 2002 году. В 2003 году Джонатан снимается в яркой телепостановке «Лев зимой», которая получила премии «Золотой глобус» и «Эмми». Примечательно, что режиссером проекта стал Андрей Кончаловский. Следом идет мини-сериал «Элвис», где актеру снова достается роль рок-звезды, которая в 2005 году приносит ему номинацию на премию «Эмми», а также премию «Золотой глобус». Также Рис-Майерс исполняет роль второго плана в нашумевшей кинокартине «Александр», которая была плохо воспринята публикой и критиками, в результате чего провалилась в прокате. Эта неудача не сломила актера, скорее, наоборот – он продолжал посещать кинопробы и пробовать себя в различных амплуа.

Пик карьеры Джонатана Рис-Майерса

В 2007 году роль музыканта Луиса Конноли в фильме «Август Раш» также находит одобрение кинокритиков. После выхода ленты ее назвали современной трактовкой «Оливера Твиста». Однако английский зритель не разделил их восторга, и в широких кругах Британии кинокартина снискала славу порнографического фильма. Через пару лет Джонатан снимается еще в одной картине «Из Парижа с любовью» с участием Джона Траволты.

Одним из последних крупных проектов актера является главная роль в телесериале «Тюдоры», который повествует о жизни британского королевского двора.

В 2012 году выходит в прокат картина «Влюбленные», а вслед за ней этой же осенью лента «Город костей» — знаменитая экранизация бестселлера Кассандры Клер. В конце января 2013 года в Венгрии начинаются съемки телесериала Дракула, где Майерс получил главную роль.

Проблемы Джонатана Рис-Майерса в личной жизни

Джонатан Рис-Майерс сейчас

В июне 2011 года Джонатан снова попал в больницу после неудачной попытки суицида. Соседи обнаружили его без сознания в своем доме в Лондоне и вовремя вызвали скорую, благодаря чему актера удалось спасти.

Актер в течение 7 лет находился в серьезных отношениях с Риной Хаммер, наследницей известной косметической компании, и даже в 2009 году сделал ей предложение. Однако в 2011 году они расстались. Как писала Хаммер в своих откровениях, причиной стало физическое насилие и склонность к алкоголизму. Впрочем, среди поклонников Риса-Майерса подобная теория не нашла подтверждения.

Биография Джонатана Свифта

Ранние годы

Ирландский писатель-сатирик Джонатан Свифт родился 30 ноября 1667 года в Дублине, Ирландия. Его отец, которого также зовут Джонатан Свифт, был мелким судейским чиновником. Он умер за два месяца до рождения сына. Оставшись без дохода, мать Свифта приложила все свои силы, чтоб обеспечить своего новорожденного ребенка. Кроме того, Свифт был очень болезненным. Позже обнаружилось, что он страдал от болезни Меньера – заболевание внутреннего уха, которое сопровождается тошнотой и ухудшением слуха. В попытках дать своему сыну лучшее воспитание, мать Свифта отдает его Годвину Свифту, брату её покойного мужа, члену многоуважаемого адвокатского и судейского сообщества Gray’s Inn. Годвин Свифт отправляет своего племянника на обучение в гимназию Kilkenny (1674-1682), которая была, скорее всего, лучшей в Ирландии в те времена. Переход Свифта от жизни в бедности к строгой обстановке в частной школе стал сложной задачей.

Однако он быстро нашел себе друга в лице Уильяма Конгрива, будущего поэта и драматурга.

В возрасте 14 лет Свифт поступил на бакалавра в Тринити-колледж Дублинского университета. В 1686 году он получил степень бакалавра по гуманитарным наукам и продолжил обучение для получения степени магистра. Но в Ирландии начались беспорядки, а король Ирландии, Англии и Шотландии вскоре был свергнут. Эта гражданская революция стала называться «Славная революция» в 1688 году и она побудила Свифта перебраться в Англию и там начать все заново. Его мать помогла устроиться ему на должность секретаря у почитаемого английского государственного деятеля, Сэра Уильяма Темпла. На протяжении 10 лет Свифт работал в Мун-парке в Лондоне в качестве помощника Темпла, выполняя поручения, связанные с политикой, а также помогал с исследованиями и публикациями его собственных эссе и мемуаров. Темпл был поражен способностями Свифта и через некоторое время начал доверять ему более деликатные и важные дела.

Жизнь Свифта в Мун-парке также принесла ему знакмство с дочерью служанки Темпла по имени Эстер Джонсон, ей было всего 8 лет. Когда они впервые встретились, она была на 15 лет моложе Свифта, но несмотря на разницу в возрасте, они стали возлюбленными до конца своих дней. Будучи ребенком, он был для неё наставником и учителем, и дал ей прозвище «Стелла». По достижении Эстер совершеннолетия, они поддерживали достаточно близкие, но неоднозначные отношения, которые продолжались вплоть до смерти Джонсон. Был слух, что они обвенчались в 1716 году, и Свифт все время хранил при себе локон волос Джонсон.

Творчество

В течение десяти лет работы на Темпла Свифт дважды возвращался в Ирландию. В путешествии в 1695 году он выполнил все необходимые требования и принял духовный сан англиканской церкви. Под влиянием Темпла он также начал писать, сначала короткие эссе, а потом, позже, манускрипт для книги. В 1699 году умирает Темпл. Свифт заканчивает редактирование и публикацию его мемуаров – здесь не обошлось без споров с некоторыми членами семьи Темпла – а затем неохотно принимает должность секретаря и капеллана графа Беркли. Но после долгого пути в поместье графа Беркли, Свифту сообщили, что все позиции на его должность уже заняты. Обескураженный, но изобретательный, он сделал упор на свою квалификацию священнослужителя и нашел работу в маленькой общине, находящейся за 20 миль от Дублина. Следующие 10 лет он занимается садоводством, проповедует и присматривает за домом, предоставленным ему церковью. Также он снова начинает писать. Его первый политический памфлет назывался «Рассуждения о спорах и разногласиях между Афинами и Римом» (англ. “A Discourse on the Contests and Dissentions in Athens and Rome”).

В 1704 году Свифт анонимно публикует произведение «Сказка бочки» и памфлет «Битва книг». «Бочку», которая стала довольно популярна в общественных массах, жестоко осуждали в церкви Англии. Якобы, он подверг критике религию, но на самом деле Свифт всего-лишь пародировал гордость. Тем не менее, его произведения снискали ему репутацию в Лондоне, и когда в 1710 году тори пришли к власти, они попросили Свифта стать редактором их консервативного еженедельника (англ. “The Examiner”). Через некоторое время он полностью погрузился в политическую среду и начал писать одни из самых резких и известных политических памфлетом, включая такие как «Поведение союзников» (англ. “The Conduct of the Allies”) и «Атака на вигов» (англ. “Attack on the Whigs”). Посвященный в ближний круг правительства тори, Свифт излагает свои личные мысли и чувства во множестве писем к своей возлюбленной Стелле. Позднее эти письма составили его книгу «Дневник для Стеллы».

Последние годы

Когда он увидел, что тори скоро будут свергнуты с власти, Свифт вернулся в Ирландию. В 1713 году он был назначен деканом собора Святого Патрика. Он всё ещё поддерживал связь с Эстер Джонсон, также было документально подтверждено, что у него были романтические отношения с Эстер Ванхомри (которую он называл Ванессой). Ухаживания за ней вдохновили его на долгую и легендарную поэму “Cadenus and Vanessa”. Также ходили слухи, что у него были отношения с знаменитой красавицей Анной Лонг.

Во время служения в соборе Святого Патрика, Свифт начинает работать над своим, впоследствии, самым знаменитым произведением. В 1726 году, с завершением манускрипта, он совершил путешествие в Лондон и воспользовался помощью нескольких друзей, которые анонимно опубликовали его «Путешествия в некоторые удалённые страны мира в четырёх частях: сочинение Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а затем капитана нескольких кораблей» – который более известен как «Путешествия Гулливера». Книга мгновенно стала невероятно успешной и не выходила из печати с самой первой публикации. Самое интересное, что большая часть сюжетных событий имеет отношение к историческим фактам, которые Свифт сам когда-то пережил во время сильных политических потрясений.

Но недолго довелось праздновать успех, потому что давняя любовь Свифта – Эстер Джонсон – сильно заболевает. Она умирает в январе 1728 года. Её смерть толкает Свифта на написание «Смерть миссис Джонсон» (англ. “The Death of Mrs. Johnson”). Вскоре после её смерти умерли многие близкие друзья Свифта, включая Джона Гея и Джона Арбетнота. Свифт, которого всегда поддерживали люди вокруг него, стал совсем плох.

В 1742 году Свифт пострадал от инсульта и потерял способность говорить. А 19 октября 1745 года Джонатан Свифт умирает. Он был похоронен рядом с Эстер Джонсон в центральной нефе собора Святого Патрика в Дублине.

Цитаты

“Мудрый человек должен иметь деньги в своей голове, но не в сердце”.

Оценка по биографии

Новая функция! Средняя оценка, которую получила эта биография. Показать оценку

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *